№2 2026 г.         

Митрополит Димитрий: «Я с детства хотел быть священником»

Алексей Капалин

Протоиерей Григорий Мансуров: Владыка, сегодня я хотел бы поговорить о вашей жизни, благо 35 лет архиерейского служения в ушедшем 2025 году вы уже отметили. 4 ноября, на праздник Казанской иконы Божией Матери, вы были возведены во епископы на кафедру в Тобольск и в Тюмень. Это ваша первая, единственная кафедра.

Детство иногда запоминается лучше, чем какие-то другие годы. Наши радиослушатели, может быть, что-то для себя подметят и смогут какие-то аналогии в своей жизни провести. Кто ваши предки, родители? Какова была их жизнь?

Митрополит Димитрий: Да, конечно, детство – это благодатное время у каждого, ангельский период, но вернуться в детство уже не получится, как в одной песне говорится: «Билетов нет до детства». А вспомнить можно, конечно. Я родился в 1952 году. Это время послевоенное. Только семь лет назад война кончилась. Все эти разорения, разрушения, жизнь по карточкам. У меня отец вернулся с фронта, инвалид войны второй группы.

Его отец был из числа раскулаченных, Герасим. Они между Москвой и Рязанью жили, там есть деревня Большое Гридино. Меня очень в детстве трогала судьба дедушки. Он трудился в Порт-Артуре в годы русско-японской войны. Точно сейчас трудно понять, кем именно он был, известно, что оформлял документы на железной дороге. И там он потерял ногу.

Получил некоторую субсидию за это. Был у нас такой документ, еще с двуглавым орлом. На эти деньги он приобрел ткацкую машинку, они с семьей выращивали лен, ткали полотенца и так жили своим трудом.

П.Г.: За это и был раскулачен?

М.Д.: Не за это, у него было два дома. Дом один, где жили, второй пятистенок, где он работал. Видимо, из-за этого. Их предупредили о раскулачивании, они ночью сели на телегу (он с супругой) и уехали, потому что дети уже в Москве жили. У них в Москве квартира была. Они с собой иконы привезли, и иконы, почти все, в серебряных ризах. Ничего себе, думаю, крестьяне бедные. Ну и определенные средства были у них еще. И вот когда объявили, что его раскулачивают, они сели ночью и уехали.

Забрали иконы, несколько книг церковных. А мой отец уже в то время переехал в Удельную, это ближе к Москве, там военный завод авиационный, и он там устроился молодым электромехаником. Какое-то образование получил, ему дали участок в Удельной. И он тогда еще до раскулачивания перевез один из домов. У рода Капалиных вообще в Большом Гридино несколько домов было. И я думал: ну как же так? Человек-труженик потерял ногу (Порт-Артур, известные события), и вдруг его выгнали из дома. Это произошло в 1936 году.

А отец с 1941 по 1945 год воевал, вернулся с контузией, инвалид второй группы. У него правого глаза не было, и в голове осколки. Прямо как Кутузов. В то время уже ставили стеклянный глаз, но из-за большого повреждения веко у него не моргало. И мы всегда пугались – он спит, а глаз-то смотрит. Дети, не до конца понимали…

П.Г.: А вот все-таки человек, прошедший войну, и сейчас тоже известные события происходят, как он жил потом, будучи раненым? На власть, на Бога не роптал?

М.Д.: На Бога не роптал. Ну, я так скажу, он ходил в храм редко. Вот, допустим, на день ангела ходил, на Пасху, Рождество мы ходили.

П.Г.: Тогда вообще любой поход в храм для мужчины был подвигом.

М.Д.: Да, и учитывая, что он был инвалидом войны. У нас же никто не был (у нас четыре брата) ни октябренком, ни пионером, ни комсомольцем. И когда принуждали, он очень жестко говорил: «Вы моих детей не трогайте.

Я воевал за них, кровь проливал. Рожайте своих, и что хотите делайте со своими оболтусами». Видимо, вот это жестокое обращение со своим отцом, эту несправедливость он чувствовал. Но он не развивал этот разговор. Ездили мы в это Гридино, там грибные места недалеко. Есть такая ветка Кураховская (это из Москвы в сторону Рязани). Дома как дома.

Никакие не двухэтажные. Это сейчас строят особняки. Вот у него такая была обида. Когда приезжали на праздники его братья, сестры, они все в Москве в квартирах жили, иногда происходили такие короткие разговоры. Но при нас они не говорили.

П.Г.: Владыка, а о маме своей что вы можете рассказать?

М.Д.: Мама, конечно, у нас очень нежный, добродушный человек была. Звали ее Мария, она прошла тяжелую жизнь, родом из Архангельской губернии. Там трудилась, у нее брат там работал, он был партийный. Она потом поступила в какое-то училище и работала на железной дороге. И работала в Карелии, как раз когда была финская война. Она вспоминала со слезами, когда везли обмороженных, раненых солдат, стонут они.

Будущий митрополит Димитрий

Но она ходила в храм. Вообще чудное ее появление было в Москве. Она после финской войны поехала с подругой в Москву. Кто-то им наобещал, что сейчас там поступите, общежитие дадут. И вот она говорит: «Я еду в поезде. И смотрю, мы так сидим, к Москве подъезжаем, а мне все грустно и грустно становится». Девчонке примерно 19 лет, понимаете. А соседка ехала, совершенно случайно, ну и пригласила к себе. А рядом с ее домом был маленький домик, и там жили монахини Дивеевского монастыря. Вот она получила утешение. Туда я тоже к ним ходил, для беседы. А в доме напротив, через дорогу, как раз жил мой отец. Он был еще молодой, холостой, дом достраивал. Потом они сыграли свадьбу.

А в 1941 году началась война. Родился старший брат, папа ушел на фронт. И она осталась с его отцом (он без ноги, немножко стал болеть уже) и матерью его, бабушкой, тоже Мария звали. И вот мать моего отца как бы пробудила в ней веру, и вот эти соседи, которые взяли маму поначалу. Она уже увидела несправедливость, тяжесть жизни и углубилась в веру. Когда война началась, в 1942-м родился брат Николай. А тут начался голод. А поскольку она научилась швейному мастерству, они с соседкой ездили в город, чтобы подработать, что-то пошить, что-то сделать. Ездили и в Рязань. Поедут, и в мешках привезут картошки, хоть мороженой, чтобы бабушку кормить. Вот это она рассказывала.

Вот эта нужда военная в ней, конечно, согрела веру. Она говорила, что только Бог меня охранял. Когда загудят самолеты над Москвой, а жили где-то 30 километров от Москвы, и мы, говорит, с бабушкой встаем на колени, молимся, чтобы все братья уцелели, они все на войне. Один из братьев уже был, по-моему, в звании полковника. Другой брат был тоже военный, ну и мой отец.

П.Г.: А мама ваша, получается, из поморов?

М.Д.: Да, поморы. Вот Архангельская губерния, Вятская губерния, они жили где-то на их перекрестке. Мама говорила, что ее брат Захарий уехал в Архангельск, получил высшее образование, в партию вступил и работал в порту, замначальником порта, большой очень уровень был. И она туда поехала. Кстати, она рассказывала, когда она жила и училась там, то ли это был техникум какой-то, я не запомнил, то рядом какая-то зона была – ссыльных, раскулаченных туда привозили. И она бегала, кулечки подбрасывала с едой через забор – жалко было. Но она не до конца понимала, кто эти заключенные – все с бородками, какие-то такие болезненные. И когда брат узнал, а он партийный, он говорит: «Смотри, тебя сейчас тоже туда отправят».

П.Г.: Непростое было время… А вот всетаки детство в целом доброе время. Какие у вас были увлечения? Какие предметы в школе нравились?

М.Д.: Физкультура.

П.Г.: Какие книги вы читали? Телевидение, радио, кино, музыка?

М.Д.: Телевидения еще не было. Не было вообще. Уже я в институте учился, у нас только появился телевизор. Хотя смотреть ходили мы – КВН, такой маленький телевизор с увеличительным стеклом. Соседская верующая мордовская семья, мы дружили и ходили у них смотреть этот телевизор. Парад посмотреть, еще что-нибудь. Маленький телевизор, и такая стеклянная увеличительная линза с водой. Она выдвигалась, изображение увеличивалось. Поэтому телевизор на меня влияния не оказывал.

Это уже где-то на втором курсе в институте учился, и нам, по-моему, тетя отдала нормальный телевизор, потому что они новый купили. В 1965 году папа умер, он скончался на операционном столе: удаляли у него осколки из головы. Это тогда первый год, по-моему, когда стали полностью праздновать День Победы. До этого я не помню праздников Дня Победы.

Его положили через военкомат в военный госпиталь убирать осколки, и на операции он скончался. И после этого дяди и тети стали нас окормлять. Мама одна, четверых сыновей поднимает. Вот, телевизор нам подарили. Они в Удельную к нам приезжали. И мы к ним в Москву: на каникулы пожить, погулять по Москве. Дядя Ваня, я помню, он полковник, преподавал где-то в военном училище. Нам, братьям, было интересно приехать, пожить на каникулах в Москве. Помню, приезжали космонавты, окна квартиры как раз на Ленинский проспект выходят, и видим, как они проезжают.

Или же приезжали на парад – другая родня жила на Новослободской, и мы там выйдем на улицу Горького, на Тверскую – и танки едут, почти около Кремля. Вот такая была поддержка. Но, надо сказать, что все наши родственники верующие были. Иконы были, в храм ходили. Конечно, может быть, не очень явно. Вот знаю, что у дяди Вани, у полковника, у них трехкомнатная квартира была. И в одной комнатке заходишь, шкафчик открываешь, а там иконочки.

П.Г.: Да, у меня дед тоже был майором, беспартийным он был. Поэтому, может быть, дальше майора уже и не пошел. Вот тоже так же шкафчик открываешь, а там иконы на верхней полочке.

М.Д.: Я не могу сказать, был ли он партийный, но он был полковник. Вот я все время рассматривал три звезды и планки у него, ордена, медали. Они этот вопрос не трогали. Но, знаю, что он в каком-то военном учебном заведении преподавал, то ли в академии.

П.Г.: Владыка, а все-таки какие-то детские увлечения? Не знаю… Рыбалка?

М.Д.: Ну, рыбалка, да. Мы ходили рыбу ловить, грибы, ягоды собирать. В кино ходили. Привезли новый фильм в Удельную или в Малаховку (соседние населенные пункты в Раменском районе Московской области – прим. ред.). В Малаховку чаще привозили. Папа, когда еще был, спрашивает: «Фильм, скажите, какой?» «Про войну». Как махнет рукой: «Ну что это? Это ряженые артисты наврут вам. Вы бы посидели бы по пояс в воде в этих окопах».

Со старшим братом священником Николаем

Не ходил никогда на фильмы про войну. Это, говорит, сытые, довольные артисты, но отпускал. У нас клуб в поселке был, афишу вешали.

П.Г.: А книги? Книги какие-то читали?

М.Д.: Знаете что, я любил книги «Жития святых». У нас поскольку соседи были три монахини.

П.Г.: А как их не трогали? Или они уже пожилые были?

М.Д.: Они пожилые уже были, старенькие, примерно лет по 60. Какая-то социальная пенсия была. Они ходили не в монашеском, просто длинный платочек черненький, платьице. Но в храме, когда они приходили, они там помогали в алтаре.

П.Г.: А храм в Удельной прямо был?

М.Д.: Да, Никольский храм, он не закрывался. Я помню, в 60-е годы хотели его закрыть. Там женщина староста организовала дежурство и ночевки в храме, прямо на полу. Закрыть хотели под предлогом необходимости капитального ремонта. Храм деревянный был, мол, бревна нижние, крыльцо надо поменять. Это уже было после 1961 года, я уже помню, и старший брат там участвовал. Тогда первый раз приехал молодой батюшка, отец Владимир Маркин. А до этого все батюшки старенькие были. Мы любили в алтаре помогать: разжечь кадило, записки почитать. Но со свечой выйти нельзя, чтоб нас не видели. Я помню, когда еще батюшки были старенькие, с чашей выходят, мы выносим такую тумбочку, священник чашу ставит, стоит и причащает. Это я говорю про 50-е годы – начало 60-х. А в 1944 году первые семинарии стали открывать. Понимаете, там еще и священников не хватало. И вот тут у меня произошел такой момент очень интересный. Изучали в школе Куликовскую битву. И я возьми и скажи: «Ну как же, Сергий Радонежский воспитывал Дмитрия Донского». Я такой нагоняй получил от учительницы, потому что в учебнике ничего такого не сказано: сколько телег было, какая река, география, только не это. И я тогда задумался, а почему нельзя? Почему батюшек высмеивают в «Крокодиле»?

Высмеивали брата. Он рядом на военном заводе работал. После школы пошел, кажется, в ПТУ или техникум и работал на заводе. Его увидели в храме и нарисовали, как на коленях стоит. А представляете, молодому человеку лет в 18-19, ты у проходной в стенгазете висишь. И вот я тогда стал задумываться, почему так против, почему так жестоко-то? Но потом стал понимать. Когда отец еще был жив, он говорил: «Этот вопрос закройте для себя. Живите, но ни в какие партии не вступайте. Наша партия – Церковь Божия». Вот так сказал.

П.Г.: Какие еще у вас остались яркие воспоминания от детской поры?

М.Д.: Со старшими братьями мы ездили на Оку рыбу ловить. Всегда ездили с ночевкой. То есть приезжаем с вечера, какую-то палаточку, шалаш поставим, костер разожжем. И по зорьке начинаем ловить рыбу. Это мне памятно. Или же по грибы ездили в лес, собирали, сушили, заготавливали.

Ну и были школьные друзья. Помнится такой случай. Мы не были ни пионеры, ни комсомольцы, в доме иконы. Но тогда и во многих домах были иконы. И как-то взяли мы одного из одноклассников, в Троице-Сергиеву лавру поехали. И когда мы вернулись, классная руководитель узнала и начала говорить, что мы неправильно поступаем, пропаганду ведем, как я услышал, антисоветскую. Пришли, маму предупредили, что если будете брать ребят, то мы вынуждены будем забрать их в интернат. Я помню эти слова. Мама говорит: «Ну они что, хулиганы, разбили лампочку?» «Нет, они антисоветчики. Они в партию не вступают».

Потому что когда, я говорил, отец был жив, то несколько подходов было к нам, чтобы в пионеры вступали, он так им резко отрезал, что они отстали.

П.Г.: Владыка, а вот книжки вам нравились «Жития святых».

М.Д.: Это вот моя крестная монахиня из Дивеевского монастыря. Я к ним схожу, они книжечку откроют, такой был сборник «Жития святых» на целый год, кратенькие такие, с картиночками, и вот они читают, а мы слушаем. Это очень интересно было.

П.Г.: Это ведь тоже некая романтика христианская, там герои живут, мученики.

М.Д.: Да. И мы считали, что мы тоже герои, потому что в храм не пускают. Шутка ли сказать? Допустим, идешь в храм, а там стоят дружинники, не пускают. Куда вы, чего? Иногда даже в один и тот же храм не ходили. У нас в Удельной в храм сходим. Потом в следующий раз куда-нибудь съездим. К примеру, в Жилино съездим.

П.Г.: Где вас не знают, да?

В паломничестве

М.Д.: Да, где не знают, а то что такое, молодые ходят тут. Или в Москву поедем, в московский храм, или в Лавру съездим. То есть всегда чередовали. А потом опять в Удельную придем, сходим в храм, помолимся.

П.Г.: И крестили вас, получается, в храме в Удельной?

М.Д.: Да, маленьким. И крестная была монахиня Дивеевского монастыря.

П.Г.: А вот домашняя молитва, какая она была?

М.Д.: В 50-е годы вышел краткий молитвослов по благословению патриарха Алексея I. Хотя бы раз или два раза в неделю читали общее правило. А так каждый сам. У каждого был свой уголочек с иконочками, у нас же там свой дом, места хватало. Уголочек, молитвослов, Евангелие – как престол в храме. Каждый стоит молится, лампадочку зажигает. И в детстве иногда надевали платок мамин, из банки делали кадила, уголек из печки достанем и смолой или ладаном кадим.

П.Г.: Платок, как фелонь, на плечи надевали?

М.Д.: Да, как фелонь. Мама как-то у батюшки спросила: «А можно ли это?» А он говорит: «Ну вы же платок не освящали, как фелонь. Вы же надеваете на плечи». И еще у нас было увлечение такое. Мама иногда болела, у нее много всяких бутылочек из-под лекарств. Желтенькие, беленькие. И мы на бутылочки шили облачения. И на столе так вот играли.

П.Г.: То есть бутылочка как человечек?

М.Д.: Да-да, как батюшка. Митру сошьем, скуфейку. Мама же портниха была, работала в ателье, много всяких цветных обрезков было. Это 50-е, 60-е годы. И вот из этих обрезков шили облачения, на бутылочки надевали.

П.Г.: Из этого, наверное, ничего не сохранилось?

М.Д.: Конечно, нет. У нас солдатики были, в войну играли, целый ящик такой почтовый солдатиков. Но, так скажу, они сохранялись только до активного периода игр племянников. Потом все солдатики и другие игрушки куда-то делись…

П.Г.: А вот пост. Соблюдали ли тогда пост?

М.Д.: Пост соблюдали. Но, конечно, с послаблением. Страстную седмицу строго. Первая седмица Великого поста без подсолнечного масла даже была. А остальные уже с растительным маслом.

П.Г.: Вот вы батюшку одного вспомнили, молодой, который приехал в Удельную.

М.Д.: Отец Владимир Маркин.

П.Г.: Вы его так хорошо запомнили?

Во время учебы

М.Д.: Очень хорошо, потому что мы и в алтарь тогда заходили. Там был вход сзади такой, и при алтаре комнатка. И вот мы там стояли, записочки читали, где батюшки переодеваются.

П.Г.: Чтобы вас не видел никто из уполномоченных по делам религий.

М.Д.: Да. И только когда Царские врата закрыты, мы переходили на другую сторону, кадило чтобы разжечь. А со свечой выйти нельзя. Мы не понимали, но батюшки говорили: «Вы старайтесь не показываться».

П.Г.: А что это были за священники той поры? Они женаты были, многодетные?

М.Д.: Все женаты, все многодетные, старенькие. Вот настоятель был протоиерей Иоанн Соболев. Потом он в Елоховском был. У него два креста было. Протоиерей Александр – тоже два креста. Они еще с царских времен были, пережили изгнания, потом немножко потепление наступило в 1950-е годы, и они служили.

П.Г.: То есть они фактически исповедники были, раз пережили ссылки?

М.Д.: Да, конечно, но они не затрагивали этот вопрос подробно. Однако у них у всех лет по десять был перерыв в служении. Они не говорили из-за чего. Но мы понимали, храмы ведь закрывались.

П.Г.: Владыка, хорошо. А вот дальнейшая учеба в вузе, какие этапы в это время вы прошли? Одно дело детство и «Жития святых», а потом все-таки начинается период взросления. Как жизнь ваша складывалась?

М.Д.: Ну так скажу сразу: я с детства хотел быть священником. Прямо с детства.

И очень повлияло, когда старший брат поступил в семинарию. И когда приходил он со студентами, однокурсниками, я видел, насколько это серьезные люди, о чем-то говорят, о чем-то беседуют. Вот так по-умному, понимаете? Этот молодой священник, отец Владимир Маркин. До этого у меня картина была, что все батюшки только очень-очень немощные, старенькие, хоть и достойные, прямо благодатные. А тут уже молодежь, семинаристы приезжали. И я думал, что идти только в семинарию, потом второй брат поступил.

Но потом, заканчивая школу, я начал интересоваться техникой. Вот рядом была детская железная дорога. Мы бегали, смотрели: паровозики, вагончики, детей катали. И когда я кончал школу, уже все трое братьев учились в семинарии. И тогда сказали: «Ну пока тут поучись, если поступишь в институт».

На военных сборах

А поступить было трудно раньше – Московский институт инженеров транспорта. Но мне что подсказали? Поедем в МИИТ, там курсы подготовительные. И вот мы всю весну ездили на подготовительные курсы, раз в неделю. А там вели подготовку преподаватели вуза. И говорят, если вы будете в наших списках – это уже плюс. Ну и потом, ты уже доступ в институт имеешь, ходишь, смотришь лаборатории – там интересно, особенно школьнику 10-го класса. Раньше же 10 лет учились. И вот я думаю: «Ну ладно, поступлю, а потом, если что, пойду в семинарию».

Поступил. Что интересно, на одном из экзаменов у меня были трудности. Это когда сдавали физику. Я что-то с формулами стал путаться. А преподаватель у нас вела подготовку. Два-три слова, и я поправился. А там комиссия, три преподавателя сидят. Вы же были у нас на подготовительных курсах? То есть она узнала меня. И, благодаря этому, я получил хорошую отметку. Если бы я не получил пятерку, а, к примеру, тройку, я бы уже по конкурсу не прошел. В МИИТ во все времена был конкурс 3-4 человека на место.

Тем более на факультет конструкторов. Иногда тем, кто не проходил, предлагали дорожное строительство и другие. Но хотелось попасть, конечно, на механический факультет, локомотивы и локомотивное хозяйство. Это самая, так сказать, движущая сила. Потом учился, потом на меня стали наседать с комсомолом, где-то на третьем курсе. Первый курс еще не смотрели – может, кто отсеется: иногда отчисляли за задолженность, кто-то не справлялся. И потом стали наседать, чтобы вступал в комсомол.

Я даже уже думал, ну, уйду тогда, если будут давить. На бюро вызывали: «У вас военная кафедра, а вы беспартийный». Я говорю: «Так у нас страна – союз коммунистов и беспартийных». Я говорю, если я сейчас вступлю, союз развалится, не останется беспартийных. Потом мне это неожиданным образом помогло. Ну, впрочем, отстали. Хотя некоторые догадывались, крестик видели. Я говорю, ну и что? Но, все-таки, в брежневские времена уже ослабло давление, не стали приставать, по инерции просто шло все.

Учился в институте. По баллам получилось так, что мне дали право выбирать, куда идти. У нас ребят отправляли в Хакасию, в Казахстан. А как это москвичу уехать куда-то там? Но ты должен три года отработать. А мне предложили либо ЦНИИ (Центральный научно-исследовательский институт), либо в главк Министерства путей сообщения. Ну это вообще. Я тогда согласился идти работать в конструкторское бюро. То есть конструктором, по профессии. Многие так говорили: «Ну у тебя, наверное, был там в райкоме кто-то свой». Никого не было, я же беспартийный.

И пошел на работу после института в Главное управление локомотивного хозяйства, проектно-конструкторский отдел. Сначала я был конструктор третьей категории, потом второй, потом первой. А когда три года прошло, я уже стал готовиться уходить, они почувствовали, сразу предложили мне быть ведущим конструктором по двигателям. Хотя я хотел даже когда-то институт бросить, но духовник сказал: «Нельзя, взялся за плуг, доведи до конца. А потом три года отработай, это закон государственный». И вот когда я еще остался на 2-3 года, стало уже интересно. У меня даже есть патент на изобретение, государственный патент, дозаторы смазки.

П.Г.: То есть это какой-то механизм?

М.Д.: Дозатор смазки, сложный такой механизм. Я работал в патентном бюро, доказывали, что такого прибора нет.

П.Г.: А он потом был применен?

Архимандрит Кирилл (Павлов)

М.Д.: Его только когда внедрили, и тогда только признали это изобретение и дали патент. Раньше все конструктора за этим гонялись, у кого-то два-три патента на изобретения. У меня только один патент. Но, учитывая обстоятельства, он у меня вдвоем был с главным конструктором, а разрабатывал дозатор я. Были предложения мне пойти в аспирантуру, кандидатскую защищать, особенно после патента. В институт я приезжал, в студенческом научном обществе участвовал, мне и завкафедрой предлагал. Но я ни в какую, потому что все равно в семинарию пойду. Я тогда их подведу, и им там всем головы поотрывают.

У меня есть несколько значков победителя соревнований. Знаете, такую звезду дают: первые пятилетки, пятые пятилетки – на подвеске. Дважды получил. Даже получил премию в виде поездки в Югославию. Конечно, никуда меня не пустили. Когда посмотрели: да он беспартийный! Ну, по должности учился в университете марксизма-ленинизма. Там руководитель определенную ступень должен проходить, курсы раз в 3-5 лет. Когда я был на совете у духовника, он говорит: «Надо идеологию врагов тоже знать». Ходил на курсы, слушал лекции о последнем пленуме ЦК, сколько зерна намолотили, какие надои молока. Проходил военную переподготовку дважды.

Железная дорога была военизированной организацией. У нас в институте была военная кафедра, военные сборы, были стройотряды. Ну, даже так скажу, я изучал научный атеизм. Если не сдашь, тебя просто отчислят, как и в любом другом вузе. Но я только убеждался, что ничего там научного не было.

П.Г.: А в армию вы не попали, потому что поступили сразу после школы в 17 лет в институт? Раньше же в 17 лет школу заканчивали.

М.Д.: Да, но потом после военной кафедры я два месяца был в армии. И только потом присвоили звание лейтенанта. Там аттестация полная была, военная аттестация. Потом, еще раз говорю, я на сборы ездил по военной кафедре. Стрельбы были, гранаты, окопы. Два месяца я служил под Ярославлем в железнодорожных войсках. Муляжи, конечно, там были – минирование, разминирование, кросс бегать с автоматом и амуницией по болоту, 10 километров марш-бросок. Все как у солдат было, сапоги кирзовые. У нас часть называли партизанной. Потому что вроде мы как все военные, но немножко ослабленный режим. То занятия, то нас бросят и ничего не происходит, сидим ружье чистим.

П.Г.: Владыка, получается, вас потом в конце концов отпустили с работы? Три года вы отработали и потом еще немного остались.

М.Д.: Да, отпустили. Но дело в том, что потом я прихожу на работу, а мне говорят: «Мы вас выдвигаем в депутаты». Там был нужен беспартийный депутат. Вот мне тут это и пригодилось. «Подпишите вот здесь, что вы не антисоветчик». Какую-то бумагу подписал и больше ничего. Потом смотрю, листовка вышла с моей фотографией. Меня повесили на доску почета в Бауманском районе Москвы. Так я стал депутатом Химкинского района Московской области. У меня там дом был в поселке Фирсановка. И вот где я был депутатом, там тогда портрет Ленина висел, сейчас там храм. А потому что в 1990 году все упраздняли и потом сделали храм.

П.Г.: Из этого здания перестроили?

М.Д.: Из этого здания, вот где я сидел. В актовом зале собирались депутаты, беседовали, встречи с жителями проводили: кому канаву прокопать, кому газ провести. Потом мне говорили: «Вот вы газ провели, а асфальт не положили, а обещали, что асфальт положите». Мне и телефон дали даже, а тогда получить московский телефон не так-то просто было. А когда я потом пошел в семинарию, еще только поступал, мне говорят: «Пишите отказ по состоянию здоровья» (отказ от депутатства – прим. ред.). Я подписал.

П.Г.: А дом служебный был? Его не пришлось потом оставить?

М.Д.: Нет, почему, мой дом.

П.Г.: То есть вы были депутатом и параллельно работали по специальности?

М.Д.: Да, конечно. Я работал в главном управлении. А поселок, за который я был депутатом в Химкинском районе, имел ведомственное подчинение железной дороге.

П.Г.: Ну, казалось бы, куда с добром: дом, асфальт до дома, московский телефон и…

М.Д.: Машина. Победа у меня уже была. И, конечно, жених хоть куда. Я решил жениться. И так серьезно ко всему подходил. С девушкой дружили, в хоре пели, в Лавру вместе ездили. Где-то три года дружили, душа в душу.

П.Г.: Это когда вы еще не учились в семинарии?

М.Д.: Нет, конечно, я инженером тогда был. Но, самое парадоксальное, что мы дружили очень по-доброму. Девчонка такая умная. И вот ей что-нибудь надо в Москве, приедет на работу, ну чтобы в магазин вместе пойти. Конечно, была у нас некоторая разница. Все-таки мне тогда уже было где-то 27-28, а ей только 18 лет. Но я не считал, что эта разница большая. Ну и потом ее духовник, отец Венедикт, потом из Лавры был переведен наместником Оптиной пустыни, он нас благословил. Уже готовились. А в те времена когда человек подает заявление на брак, давали талончик. Был такой закрытый магазин для вступающих в брак, там был всякий дефицит. Там можно было обувь купить, мы все закупили, платье ей сшили.

Схимонахиня Мария (Капалина), мама митрополита Димитрия

А они жили с мамой и с бабушкой. Я пожелал как-то встретиться с ее отцом. У нее спросил. А вот ее маму не спросил. И она потом узнала. Почему, по какому праву… Но я считал, что все равно должен знать, кто отец-то. Хороший инженер, тихий, спокойный такой. Конечно, он в церковь не ходил, но он и против церкви не был. А они-то в церковь ходили, и мама, и бабушка. Ну и тут возникла какая-то настороженность. Давайте отложим, давайте подождем, давайте на год. Но что еще не понравилось? У меня же свой дом. Ездили. И мне говорят: «Вот ты ее эксплуатируешь, она тебе обои клеит, полы моет. Чем вы там занимаетесь?» Хотя все было чистоплотно. Но, наверное, материнское чувство не хотело ее отпускать.

А мы на Красной горке наметили уже свадьбу. Думаем в пост помолиться, успокоиться. Нет, еще хуже. Ну там старший брат подключился, его супруга тоже, прихожане наши из Удельной, они друг друга знали. Ну что вы делаете-то? …В общем, все расстроилось на год. Ну что я? Я поехал к духовнику, он говорит: «Вот Господь тебя помиловал. Потому что если сейчас она так тебе условия ставит, то что потом будет».

П.Г.: «А мне вас жаль, – как говорил апостол Павел тем, кто думал о браке, – потому что будете иметь скорби по плоти».

М.Д.: Ну да. Я тогда говорю: раз уж год ждать, то можно я в семинарию пойду? Они говорят: иди. Пошел в семинарию, закончил. Пошел в академию. Тогда с высшим образованием принимали сразу на второй курс. То есть я учился на втором курсе, а параллельно сдавал первый курс, экстерном. За два года я закончил семинарию, все четыре курса.

И в академии учился четыре года. В академии я уже стал интересоваться библиотекой, погрузился. Меня назначили библиотекарем. Для заочного сектора подбирал, выдавал книги. Батюшки приезжают, им надо книгу подобрать, листы заполнить. Ну и потом где-то на втором курсе или на третьем ректор пригласил и говорит: «Ну вы как будете решать-то?» Он со всеми так просто беседовал. Говорит: «Идите, через два-три дня мне скажете».

П.Г.: Имеется в виду по личному вопросу, по устройству личной жизни?

М.Д.: Он говорит: «Ну что пиджачником кончать-то? Вы что учитесь-то?» А я был отличником, вообще-то. Пошел к отцу Кириллу.

П.Г.: К Павлову?

М.Д.: Да-да. Он меня с детства знал, я ходил к нему. У него и мама, все мы окормлялись. У отца Тихона сначала, а потом, когда его из Лавры исключили, то есть в ссылку отправили, к отцу Кириллу (Павлову) ходили. Я к нему пришел, он говорит: «Подумай, завтра сходи к преподобному, помолись». Я сходил к преподобному, говорю: «Я решил в монастырь». Он говорит: «Правильно». Мне уже было 30 лет.

П.Г.: Спаси, Господи, дорогой владыка, что поделились с нами такими сокровенными историями из своей личной жизни. Но у нас еще очень много вопросов. Надеемся, что вы еще придете к нам на радио, и мы продолжим с вами разговор о вашей длинной и такой богатой жизни. Спасибо, Господи. Благословите всех нас.

М.Д.: Помогай всем, Господь!